22:43 

Глава 2.
Натурфилософия как форма естествознания.

$ 1. Представления самих натурфилософов об отношениях натурфилософии и естествознания.
Определимся сразу: наука как одна из форм общественного сознания есть существенно процесс и продукт мышления. В настоящее время под содержанием мышления, например, Кураев В.И. понимает «идеальное воспроизведение закономерностей и свойств… фрагмента объективной реальности», а под формами мышления – формы, «заданные общественному субъекту предшествующим развитием культуры, в которых протекает познавательная и мыслительная деятельность человека» (13). Образно говоря, формы мышления суть «пространство» мышления, по лабиринтам которого движется изменяющееся содержание мышления в реальном времени.
В русле такого же понимания взаимосвязи формы и содержания научной теории У.А. Раджабов отмечает постоянное несовпадение в существующих науках плана содержания и плана выражения теорий, ведущее к проблеме моделирования структуры плана содержания с целью приведения в соответствие формального и содержательного знаний того или иного аспекта действительности (14).
Или по-другому: «Совокупность форм мышления определённым образом организует познавательное содержание (т.е. совокупность понятий, представлений, теорий, сформировавшихся в ходе развития познания) и направляет движение мысли субъекта в процессах получения нового знания» (15) .
Теперь обратим внимание на соотношение естествознания и натурфилософии, которое существует между ними по мнению самих натурфилософов.
1. По Платону истина в диалектике возникает как чисто умопостигаемое восхождение от естествознания, несовершенного в силу несовершенства, противоречивости чувств, являющихся в нём средством познания, через предпосылочную математику к началу, предпосылок не имеющему. Познанное посредством философии начало и суть общее двух противоположных точек зрения, идея вещи, истинное понимание её природы.
2. Спустя тысячелетия Шеллинг, характеризуя философию и, в частности, философию Канта, напишет: «…(философия) конструирует саму конструкцию» идеи, находясь при этом в «сфере абсолютного знания» (16).
Какая близость мыслей: платоновский диалектический анализ предпосылок наук с целью формирования идеи как общего этим предпосылкам, как последней истины этих наук, и шеллинговская формулировка философии как конструирования конструкции идеи, создающей научную форму, а значит, и ограничение наук этой формой!
3.Для Ф. Бэкона, поскольку «естественная и опытная история» своим разнообразием и несогласованностью приводит разум «в замешательство и расстройство», цель физики как раздела философии заключается в том, чтобы «…образовать таблицы и сопоставления примеров таким способом и порядком, чтобы разум мог по ним действовать» (17) .
4. Спустя столетия, Гегель отмечал: «Оно (мыслительное рассмотрение природы)… стремится к познанию природного всеобщего, определённого одновременно в себе, - сил, законов, родов, содержание которых, далее, не есть голый агрегат, а должно быть приведено к порядкам, классам, приведено в организованное целое» (18) .
Опять здесь мы встречаем знаменательную перекличку философов, их идей: бэконовской идеи организации естественнонаучного знания таким образом, чтобы «разум мог действовать» и гегелевской идеи философии природы, не как «голого агрегата» знаний, но организованного целого.
5. Функции «Берилла» Н. Кузанского в новой для того времени науке «знания незнания» созвучны функциям созданного уже в середине ХХ в. модального анализа Н. Гартмана: «Само бытие нельзя ни определить, ни объяснить. Но можно отличить виды бытия и анализировать их модусы. Тем самым их можно осветить изнутри. Это осуществляется модальным анализом реального и идеального бытия. Это всё связано с внутренними отношениями возможности, действительности и необходимости… Их нахождение составляет предмет целой и притом новой науки: модального анализа. Модальный анализ – ядро новой онтологии» (19) .
Естественно, во всех вышеприведённых примерах нигде напрямую не говорится о соотношении натурфилософии и естествознания как формы и содержания. Даже у Аристотеля можно лишь догадываться о том, что его «Метафизика», предназначенная для изучения «формы форм» природы, служит в качестве «формы форм» естественных наук, хотя, по сути, метафизика Аристотеля как наука о предельно общем методологическом основании дифференциации и классификации всех наук, обосновании их начал, является, по современному определению, формой научного мышления.
Я же, сравнивая понимание натурфилософами взаимоотношение натурфилософии и естествознания с современными определениями содержания и форм мышления, со всей определённостью утверждаю, что, классическая натурфилософия, будучи:
-наукой, «вырастающей» из естествознания (Платон, Декарт, Ф. Бэкон и др.);
-беспредпосылочной (т.е. не сводящейся к естествознанию (Платон, Шеллинг) в конструировании преходящей истины, общей на определённом отрезке исторического времени для всего естествознания;
-организующей, структурирующей, систематизирующей естествознание в целом (это положение особенно популярно среди натурфилософов) таким образом, чтобы «разум мог действовать» (т.е. «направлять движение мысли субъекта познания»),-
в целом существенно понималась самими натурфилософами адекватно современному пониманию формы естественнонаучного мышления. Соответственно, комплекс организующих идей натурфилософии суть не только непосредственно новое знание, но и основание для рождения новой науки, в перспективе которой («освещённое изнутри») меняется старое содержание естественных наук.
За подтверждением справедливости тезиса о том, что натурфилософия, действительно, является формой естествознания, обратимся к реальной истории взаимоотношений этих наук, протяжённостью в тысячелетия.

$ 2. Предыстория зарождения натурфилософии и естествознания.
Для выяснения взаимоотношений натурфилософии и естествознания как наук, я считаю нужным выделить в предыстории зарождения науки вообще следующие наиболее важные моменты:
1. В процессе распада общины коллективное сознание развилось в две формы: индивидуальную и общественную (20), причём, преимущество в развитии получила общественная форма сознания, что было связано со стремительно растущей степенью социологизации человека. Свидетельство тому: памятнмкм мегалитических культур, ирригационные системы и т.д., создание которых требовало совместного труда множества людей.
2. Из факта преимущественного роста общественного сознания вытекают объяснения как сакрального характера мышления индивидов, так и ориентация древних обществ на традицию, ритуал. Отсюда же вытекает и причина длительного всевластия мифологического мышления как первой «всеобщей формы общественного сознания», «социального видения мира» ., в духовной сфере цивилизаций (21).
Мифологическое мышление:
- в качестве первой ступени развития мышления от предметно-чувственного, «вплетённого в материальную деятельность» (22) , к абстрактно-логическому;
- в качестве единственного способа мышления для первобытного человека,-
суть мышление вообще и в таком виде оно предстаёт атрибутом (если не сущностью) человеческого разума (Ср.: «Мифологические представления, какие возникают вместе с возникновением самих народов, определяют их начальное бытие – они должны были разуметься как истина…» (23) или: «Он (т.е.- миф) не выдумка… и есть логически… необходимая категория сознания и бытия вообще» (24)).
Как бы то ни было – иным формам сознания (в том числе и научному мышлению) появиться было неоткуда, кроме как из мифологического сознания.
Основным условием, необходимым для появления науки, в экономическом плане, был переход в Элладе от государственно-дворцовой организации экономики к системе экономически самостоятельных домохозяйств. Именно наличие в Элладе экономически самостоятельных домохозяйств, когда причины собственного благополучия древнего грека в значительной степени не терялись в его сознании среди бесконечного хитросплетения отношений и связей, уходящих своими началами в природную и социальную среду, а замыкались на нём самом, на его умении, на его знаниях, на его трудолюбии, привело к тому, что:
а) относительная экономическая замкнутость самостоятельных домохозяйств повсеместно порождала личный опыт самостоятельного существования индивида;
б) относительная экономическая независимость от общества давала возможность отстаивать ценность своего личного опыта, зачастую идущего вразрез с традицией;
в) ограниченность самостоятельного домохозяйства позволяла создать и достраивать миросозерцание, в котором человек и мир вокруг него (домохозяйство) мало зависели от воли капризных и непознаваемых богов.
Таким образом, созданная греками экономика была благоприятной почвой для идей о том, что мир (пусть – крошечный) можно познать и упорядочить по своему усмотрению и по своей воле.
Если присовокупить к сказанному то, что:
1. Складывание античной культуры протекало при наличии существенной прерывности традиции (неоднократные «волны» переселений в сравнительно короткое время), приводило к столкновению, смешению различных обычаев, образов жизни, что не давало сознанию возможности закрепоститься.
2. Великая греческая колонизация также в относительно короткий срок в значительной степени повлияла на мировоззрение древнего грека, столкнувшегося с массой культур, отличных от его собственной. Причём, греческим колониям приходилось мирно сосуществовать с этими культурами, соразмерять своё мировоззрение с мировоззрением соседей.
3.В небольших по размерам греческих государствах, где, в отличие от восточных империй, определяющую роль в общественных отношениях играло городское население, каждый гражданин чувствовал реальную возможность реально воздействовать не только на внутреннюю, но и на внешнюю политику государства. Отсюда – возросшая самоценность индивидуума;
-то очевидно, что совокупным результатом всех этих причин был рост индивидуального сознания. Непосредственная истина мифа стала нуждаться в опосредовании её личным опытом.
Всё это так. Но что непосредственно трансформировало мифологическое мышление в научное? Согласно тому, что научному мышлению появиться было неоткуда, кроме как из мифологического мышления, к науке могло привести только изменение самого мифа. Горан В.П., обоснованно считает, что в мышлении древних греков такая трансформация мифа происходит благодаря эволюционирующей особенности понимания ими судьбы, которая исторически всё более воспринимается в обществе не только как чистая иррациональность (слепой рок). В образах Дики и Немезиды она становится «олицетворением принципа справедливости, который имеет разумное оправдание в самом себе" (25).
Именно этот рациональный момент судьбы, считает Горан В.П., послужил опорной точкой сознания в умопостижении непреложного закона всеобщего бытия у Фалеса и был выражен Анаксимандром в следующей форме: «Сущие (вещи)… погибая по необходимости… несут наказание и получают друг от друга возмездие за несправедливость согласно порядку времени».
На мой взгляд, решающим моментом в мифологическом мышлении древнего грека, который позволил ему выйти из границ мифа в область науки, было приписывание ткани судьбы, плетущейся мойрами, свойства быть независимой от капризов богов. Т.е. с точки зрения связи прогресса человечества с развитием индивидуального сознания, именно возрастающая свобода индивидуальности приводит человека впервые к рефлексии природной необходимости. И пусть в борьбе с Роком он в древнегреческой трагедии терпит сокрушительное поражение – это лишь подчёркивает факт самой борьбы, факт осознания собственной воли, факт попытки преодолеть, подчинить себе природную необходимость.
Перенос же актом нерефлексирующего мышления вовне, в природу принципа справедливости имел несколько иное, но, безусловно, важное для зарождающейся науки значение. Он привёл к активизации мышления, к целенаправленному пробуждению его познавательных способностей, к вере, что природную необходимость можно понять, как и основания самой справедливости. Я думаю даже, что принцип справедливости для первых натурфилософских систем древних греков служил, по современной терминологии, в качестве методологического принципа познания.
В общем же, на мой взгляд, правильно будет считать, что мифологическое мышление произвело научное. Из сказанного выше естественно также предположить, что если основной причиной возникновения науки из мифа был рост индивидуального сознания, то будет правильным следующее утверждение: отсутствие каких-либо указанных условий роста индивидуального сознания в другом месте при возникновении там аналогичных древнегреческой науке мыслительных структур приведёт к большей диффузности и сакрализации этих новых структур.
Возьмём, к примеру, Китай, примерно в том же промежутке исторического времени, что и Древнюю Грецию. В Китае начало железного века привело к появлению не только слоя относительно самостоятельных арендаторов, но и к возможности освоения новых ранее недоступных для земледелия областей путём проведения крупномасштабных коллективных работ (26). Период Лего («Множества царств») был отмечен лишь ослаблением престижа родовых авторитетов и элементами скепсиса, а не существенным прерыванием традиции, как в Древней Греции. В Китае существовало много царств, с преимущественно сельским населением, а не городов-государств. Царства Китая, в основном, были замкнуты на себя – с во многом единой культурой и верованиями. Политика в это бурное для Китая время имела огромное значение, но, в основном, ею занимались немногие избранные.
Как то следует из моего предположения, возникшая китайская натурфилософия (Дао) явно составляла контраст с первыми натурфилософскими построениями древних греков, в частности, в аспекте понимания метафизических субстанций (первоначал):
-с одной стороны слабо или вообще нерасчленённое Дао, которое невозможно ни определить, ни выразить, которое имеет причины и цель в Небесном сакральном предначертании («дэ») древних китайцев;
- с другой стороны, вполне конкретные, наглядные, ощутимые вода, воздух, семена и даже, в какой-то мере, число.
Ранняя греческая натурфилософия сильно секуляризирована, хотя здесь и нельзя ещё говорить о материализме. Душа янтаря Фалеса, психея Анаксимена, семена Анаксагора… Для первых натурфилософов вообще непреложным фактом была одушевлённость природы (иначе как бы ей была свойственна справедливость?). Наверное, гилозоизм является одной из важнейших черт преемственности между мифологическим и научным мышлением. Но какой? Множество мнений, множество именно материальных, конкретных начал, элементов… Для большинства древнегреческих натурфилософов очевидным казался факт принадлежности каждой души соответствующей вещи – индивидуальность, конкретность.
То же отличие (диффузность, слабая субъективная основа, явно выраженная религиозность) свойственно этике Конфуция по сравнению с этикой Сократа. Если Сократ верит в силы обычного земного человека, то Конфуций видит человека как страдательное, подчинённое сакральному Пути начало, пытается переосмыслить, но не изменить традицию (27) , относит причины существования человека к Небу и древности, а не к самому человеку.
Именно слабостью индивидуального сознания можно объяснить отсутствие в древнекитайской философии доказательного элемента (известная формула: «Знающий – не доказывает, доказывающий – не знает»). Это позволяет поставить под вопрос отнесение древнекитайской философии к науке, если б не ярко выраженная за счёт диффузности понятия Дао идея о природном «дэ», природной необходимости, которая суть первый шаг в сторону от мифологического мышления.
Проведённое сравнение между древнегреческой и древнекитайской философиями подтверждает то, что, действительно, зарождение философии и науки вообще тесно связано с ростом индивидуального сознания.

$ 3. Взаимоотношения натурфилософии и естествознания в античности.
Что же до взаимоотношений натурфилософии и естествознания во времена античности, то можно сразу же отметить:
1. Они возникли одновременно и были поначалу неразделимым целым.
2. Они развивались, в основном, одними и теми же людьми (Фалес, Пифагор, Эмпедокл и др.).
3. Натурфилософия древних греков питалась не только данными математики, но и секуляризацией мифа, стремлением древнего грека к рациональному, естественному объяснению тех или иных явлений. Нация, рождающая Гекатеев Милетских, не могла не ступить на Тенарийский мыс предрассудков.
4. Характерной чертой ранней древнегреческой натурфилософии, как отмечает Надточаев А.С., была однотипность научных и философских суждений, доказательств (28).
Какое влияние на естествознание оказала ранняя греческая натурфилософия? – В момент своего зарождения и расцвета, безусловно, положительное. Рождённые практической деятельностью, как символ, ключ к познанию природы до самых её вещественно ощутимых первоначал (разница в объяснении – лишь более длинная цепь причин), учения натурфилософов о происхождении мира вносили в мышление грека гармоничность сочетания методов познания частных и общих причин. Кроме того, обобщённый до мирового порядка рациональный метод познания служил естественным мостиком от одной рационализированной области к другой. Натурфилософам же принадлежит заслуга в том, что критерием истинности знания служило доказательство, на первых порах имеющее простейшую форму.
Действительно, вскрытие естественных причин природных явлений, развитие новых мировоззренческих идей, обогащение секуляризированными из чужих мифологий и религий знаниями, требовало объяснения, демонстрации истинности того или иного тезиса. Именно из этой потребности рождаются первые простейшие математические доказательства Фалеса, в которых совершаются попытки совместить (а не пассивно воспринимать, как в мифологическом мышлении) сущность и явление таким образом, чтобы они явили свою единую природу человеку. Простой пример: прямоугольный треугольник со сторонами 3,4,5 – «естественно» совмещает в себе явление (прямоугольный треугольник) и его сущностную сторону (квадрат гипотенузы равен сумме квадратов двух катетов). Для того же, чтобы сущность и явление совпали во всей полноте, нужно раскрыть сущность, развернуть её (простите за каламбур) в «пифагоровы штаны».
Таким образом, в физических системах первых натурфилософов вскрывается несовпадение сущности с явлением и возникает требование опосредовать явление доказательством, т.е. обосновать знание, а по большому счёту – создать саму науку. Уже по одному этому значение ранней греческой натурфилософии трудно переоценить.
Кризис ранней греческой натурфилософии был вызван, в основном, не изменением её содержания, но с потерей ею актуальности, ибо, с одной стороны, установились довольно стабильные границы познанной Ойкумены, с другой – благодаря существенным социальным сдвигам в греческом обществе, обострению политической борьбы, высшей практической ценностью была признана этическая философия. Уже софисты отрицали пользу математики (чему в ней можно научиться, если эта наука не различает ни хорошего ни дурного?). Им вторил Сократ: «Чему можно научиться у деревьев?». В момент первого кризиса натурфилософии образуются этические школы киренаиков и киников, также отрицавших полезность натурфилософии.
Кроме внешних обстоятельств кризис ранней греческой натурфилософии имел причины в особенностях и недостатках самой ранней греческой натурфилософии. А именно:
1. Множество вариантов её существования от предельно секуляризированных в Ионии до сакрально мистических в Италии порождало сомнение в истинности хотя бы одного из них, чему немало способствовало отсутствие в учениях у первых натурфилософов взаимосвязи между ближайшими и первопричинами явлений мира. Высказываемые натурфилософами мысли, воспринимавшиеся ранее неофитами в качестве непосредственной истины, откровения, превратились во мнения, т.е. обесценились и были высмеяны наравне с мифами уже Ксенофаном. Рационально обосновать начала мира первым натурфилософам оказалось не под силу.
2. Выявилось, что характерная однотипность научных и философских суждений первых мыслителей, служившая символом возможности познания природы в целом, существенно различалась по своим результатам. Так, например, дедукция, успешно используемая первыми греческими физиками для математических доказательств, в случае Парменида и Зенона при рассмотрении ими проблемы единого и движения, вела не к разрешению этой проблемы, а к формированию логических парадоксов, к несоответствию выводов очевидности.
В итоге дискредитация ранней греческой натурфилософии послужила делу дискредитации естествознания вообще. Софистика разрушила едва созданную, мозаичную картину многоликой причинно-следственной связи природных явлений.
Делаю вывод:
-из фактов общности причин возникновения, однотипности первых философских и научных доказательств;
- из «вырастания» натурфилософии на почве рационально-практического бытия человека;
- из функционирования натурфилософии в качестве символа, выражающего рациональное мировоззрение (т.е. суть нового миропонимания);
- из смены с течением времени положительного влияния на становящееся согласно этому символу естествознание отрицательным –
я заключаю, что ранняя греческая натурфилософия существенно относилась к естествознанию как форма – к содержанию.
Однако нельзя сказать, что ранняя греческая натурфилософия умерла с появлением этики (во времена Сократа творили Парменид и Зенон, Анаксагор и Архелай и т.д.). Она обесценилась в качестве инструмента познания. Видимо, это понимали и Демокрит, оттачивавший в Абдерах индуктивный метод познания, и Платон, осторожно примерявший диалектику Сократа к натурфилософии.
Из всех ранних греческих натурфилософских учений наиболее жизнеспособным (несмотря на неоднократные гонения его приверженцев) оказался пифагореизм, благодаря близости математического и философского знания. Пифагореизм зародился на основе математического знания, но не сводился к математике или её интерпретации. На примере пифагореизма наиболее удобно проследить, как натурфилософия по мере своего развития всё более и более теряет характер однотипности суждений в ней самой и в математике, из которой она проистекала.
Прямая экстраполяция на явления природы чисел, числовых отношений и геометрических фигур абсолютизированной в качестве образца мышления математики привела пифагорейцев к необходимости качественной переработки понятия числа. Во всё углубляющихся по своему содержанию философемах («все вещи суть числа» - «число есть сущность всех вещей» - «начала чисел есть элементы, принципы как самих чисел, так и всех вещей во Вселенной в целом») очевиден путь, пройденный натурфилософией пифагорейцев от математики к способу мышления о бытии вообще.
Чем обогатил пифагореизм естественные науки? Обычно говорят о математике, перечисляя теоремы, свойства чисел, рядов, таблицу умножения и т.д., при этом забывая, что именно пифагорейцы заложили основы не просто математики, но теоретической математики.
Потом вспоминают о музыке (акустике), о идее шарообразности Земли, теории климатических поясов и т.д., забывая о том, что, в сущности, пифагорейцы сделали первую попытку всеобщей математизации естествознания.
Что же до философии, то благодаря пифагорейцам, категория количества приобрела статус философской. Благодаря пифагорейцам, открывшим близость математического и философского знания, позволившую пифагореизму наиболее безболезненно перешагнуть порог ранней греческой философии, получили своё своеобразие учения неоплатоников и средневекового мистика Р. Луллия, возникла идея формы «Этики…» Б. Спинозы и т.д.
По сути, натурфилософия пифагорейцев стимулировала развитие естествознания и философии. Но у пифагорейцев же впервые отчётливо проявилась такая негативная черта натурфилософии как подгонка фактов под общую систему миросозерцания (например, выдумка Противоземли, определение количества миров и т.д.). Пифагореизм сдерживал развитие самой математики (тайна иррациональных чисел).
В итоге, изначально страдая мистицизмом, натурфилософия пифагорейцев после её долголетнего существования вылилась в откровенную мистику чисел, весьма далёкую и даже враждебную науке вообще. Но это было позднее. Вернёмся пока к общей истории натурфилософии.
А натурфилософия вообще сумела в натурфилософских учениях Демокрита, Платона и Аристотеля преодолеть свой первый кризис, исправив два своих основных недостатка.
Множественность вариантов учений оказалась преодолена требованием быть натурфилософии предельно всеобщей и, одновременно (что свойственно Демокриту и, особенно, Аристотелю) детализированной таким образом, чтобы отчётливо высветить в своей структуре соединение общих причин с конкретной проблематикой. Требование всеобщности натурфилософии находило воплощение в проведении анализа и дальнейшем синкретизме содержания старых натурфилософских учений в одном новом учении (тем самым повышался ранг умозрения натурфилософа).
Требование конкретности вылилось в рост органической целостности натурфилософских положений и практических наук, что должно было вернуть и вернуло натурфилософии авторитет и доверие.
Вместе же обе задачи требовали для своего решения создания универсальной логики, как метода нахождения истинности и принципа умозрительной связи природных явлений в явлении Природы. Так индукция, диалектика, дедукция, формальная логика вошли в натурфилософию осознанными методами познания, способными не только развивать, но и защищать натурфилософские принципы (Примечание: гераклитовская диалектика не была методом мышления, но самим диалектическим мышлением, подобно тому как первые математические доказательства не были осознанными доказательствами, а скорее были демонстрациями истинности – недаром соответствующий чертёж у первых греческих математиков сопровождался лишь лаконичным : «Смотри»).
В демокритовской натурфилософии за первое начало сущего приняты атомы раннегреческой натурфилософии Левкиппа. Особенностью атомистической натурфилософии является то, что она возникла как реакция на учение элеатов. То есть, она возникла не столько под влиянием естествознания (хотя и была связана с математической проблемой предела), сколько исходя из запросов самой натурфилософии: объяснить существование движения (что, впрочем, нельзя назвать не естественнонаучной проблемой – ранняя греческая натурфилософия была слишком близка к естествознанию). Отсюда – глубина проработки Демокритом философских аспектов своего учения, его теория познания и появление первого в истории философии трактата по логике «Канон».
Трудно переоценить значение чисто натурфилософской идеи атома в истории науки вплоть до нашего времени, хотя содержание её и изменилось. Математике же атомизм дал в противовес методу исчерпывания (платоников) атомный метод нахождения площадей и объёмов. Которым, кстати, пользовался Архимед, предваряя более строгий, но неудобный (ибо, чтобы его использовать – нужно уже изначально знать правильный результат) в применении метод исчерпывания.
Атомарная концепция лежит и в основе известного закона Архимеда «О плавающих телах», и в основе пневматики Филона, создававшего различные конструкции сифонов, насосов и водяных колёс, и в основе пневматики Герона, создавшего «Эолипил» - прообраз паровой турбины. Идеями дискретности обогащаются взгляды греков на ощущения, язык, речь и т.д.
Распространяясь на различные области знаний, объяснительная концепция атомизма поначалу растёт. Но, сталкиваясь со всё большим количеством не объясняемых удовлетворительно с помощью неё фактов (континуальность в математике, противоречия «теории истечений»- в воде видно хуже, чем в воздухе и т.д., в теории цвета, в теории качества – постулированная Демокритом несводимость атомов друг к другу противоречила очевидности для того времени факта перехода основных элементов друг в друга и т.д.), особенно, в областях естествознания, предметами изучения которых были сложные, далёкие от механических объекты), атомистическая теория всё более погружалась в механический редукционизм и, тем самым, направляла науку в сторону от адекватного отображения действительности.
У демокритовской был ещё один недостаток, делавший её непопулярной. А именно: Демокрит лишь обозначил своё довольно тривиальное понимание этических проблем, но не использовал ни свой оригинальный ум, ни идею атомизма в своём трактате «О человеке». Именно по этому признаку я считаю, что учение Демокрита есть некоей внутренней стороной границы, отделяющей раннюю греческую натурфилософию от развитых её форм, отразивших некий поворот сознания древнего грека, связанный с разрушением устоев классического полиса. Первый аспект отражения пронизывает всю культуру Древней Греции и ярко выражен в трагедиях Эврипида, обратившего внимание на индивидуальность, на противоречивость, богатство человеческой души (образы Медеи, Электры, Федры).
Второй аспект отражения заключался в том, что отныне средство познания – разум, становится также целью и источником познания. Именно поэтому я считаю внешней стороной границы раздела ранней и зрелой греческой натурфилософии натурфилософию Платона, у которого впервые спекулятивная идея выступила в явной форме, ибо он положил объективно существующим вовне человека мир идей. Безусловно, источником натурфилософии Платона (кроме пифагореизма и скрытого из-за неприятия многих существенных сторон атомизма) является самая практическая наука того времени – сократовская этика. Исторически Платон от сократовской этики и диалектического метода приходит к мыслям о существовании мира идей и о построении модели идеального государства, от них – к натурфилософии и вновь возвращается к проблеме государства. Натурфилософия в его философии играет подчинённую социально-этическим проблемам роль. Тем не менее, теория об объективно существующем мире идей, являющимся, по Платону, частью природы, привела Платона к идее теоретического познания мира как наиболее полного его осмысления. Этот, правда, абсолютизированный, источник познания оказал, в дальнейшем, революционизирующее воздействие, прежде всего, на философию и математику (возможная связь Эвклида с учениками Платона). Появление, и главное, осознание возможностей теоретического знания – разве это не неоценимый подарок Платона естествознанию? То, что Платон под идеей понимал не только субстанциализированное родовое понятие, но и метод конструирования и познавания мира, ставит его натурфилософию выше естество – (этического) – знания. Но в то же время это субстанциализированная идея создаёт возможность ухода от естествознания в область, лежащую между Единым и Мировой Душой, куда в дальнейшем и устремляется мысль его последователей, вытесняемая естествознанием. В этой оторванной от естествознания умозрительной области, рождаются демонология Ксенократа и неоплатонизм с его божественными эманациями.
Платон положил начало традиции философии античности не только пренебрегать практическими науками по причине необходимости «чистого» познания гармонии и первых начал мира, дабы не затемнять безмятежное созерцание своекорыстием (субъективностью?), но он обесценил в своей теории чувственное, а с ним – и эмпирическое познание обманчивого мира вещей. Что же до оценки содержания натурфилософии Платона, то его заслугой является унификация многочисленных элементов мира в понятии материи «кормилице всякого рождения». Кроме того, его натурфилософская математика первоэлементов, в отличие от пифагорейской, не ограничивала числом вопрос о сущем, чем сразу же воспользовался Аристотель, в учении которого соединение натурфилософии и этики приобрело классическую форму.
Новый подъём интереса к натурфилософии вообще совпал со временем походов Александра Македонского, когда вместе с золотом в Элладу хлынули новые знания, чужеродное происхождение которых качественно не вписывалось в наивные построения существовавших систем древнегреческих знаний.
Не удивительно, что если Платон стремился в философии к предельной обобщённости, то у Аристотеля, наставника Александра Македонского, чрезвычайно выразительна склонность к детализации философской проблематики, отразившая любовь древних греков к систематизации различных явлений. Сосредоточение внимания Аристотеля именно на деталях многообразного мира обусловила его критику натурфилософских учений как Платона (вкупе с пифагорейцами), так и Демокрита – за их математический количественный метод построения картины мира. Свойства, качества вещей, по мнению Аристотеля, не могут обуславливаться только внешней их геометрией, их количеством, положением и порядком. Качества вещей (веществ) также должны быть первичны, эмерджентны. Одним из основных таких качеств у Аристотеля является вес – не математическая величина, а физическое свойство.
Квалитативизм Аристотеля, его качественная физика, безусловно проистекала из его обращения к эмпирии, но она, конечно, не была простой систематизацией наличных знаний того времени. Это была систематизация, организованная спекулятивной идеей индивидуализации всего универсума вещей. Это была систематизация знаний, в которой подчёркивается несводимость одних знаний к другим. Тем самым, придавая научным представлениям многообразие динамизма качеств, аристотелевская натурфилософия содержала в себе идею конкретизации естествознания. Отсюда: «История животных» Аристотеля, «История растений», «О камнях», «О ветрах» Феофраста, отсюда – физика Стратона…
Но, в дальнейшем, принцип систематизации исчерпал себя в рамках аристотелевской квалитативной физики. Организованный подобным образом естественнонаучный материал огромной массой взаимосвязанных естественнонаучных фактов давил любую оригинальную мысль. Наиболее удачная по форме, по развитой системе категорий натурфилософия Аристотеля превратилась почти сразу же в догму, содержавшую как развитие космологии (Гераклид, Аристарх Самосский), так и медицины, зачатков химии, физики (учение об энтелехии) и т.д.
Перипатетизм, как живое философское учение, после Стратона (III в. до н.э.) сходит на нет, сводится к комментированию и постепенно сливается с неоплатонизмом. Опять же между натурфилософией Аристотеля и естествознанием мы наблюдаем отношения формы и содержания. Что же касается этики Аристотеля, то и здесь его теория натурфилософская «естественного места», качественной эмерджентности, сыграла значительную роль при «аристократизации» модели государственного устройства. Не принципиальные различия между моделями государств Платона и Аристотеля объясняются ориентацией этих философов назад, на «золотой век Эллады». Аристотелю, как и Платону, был чужд возрастающий эгоизм, индивидуализм членов греческого общества.
Тем не менее, стихия человеческих отношений, сменившая упорядоченную жизнь классического полиса, перебродив в этических учениях киренаиков и киников, мощной струёй влилась в натурфилософию стоиков и, особенно, эпикурейцев. Индетерминизм человеческого существования («Трудно жить в путах необходимости. Но жить в этой необходимости – нет единственной необходимости» (Эпикур)) преобразует атомизм Демокрита, находит своё обоснование в натурфилософском учении эпикурейцев о спонтанном отклонении атомов (клиномене). Эгоцентризм стоиков, выраженный в принципе стремления всех вещей к самосохранению, преобразует их эклектическое учение о пневме. Другими словами, натурфилософия эпикурейцев и стоиков разрабатывалась на идеях, взятых из этики соответствующего образца.
Естествознанию того времени натурфилософские построения стоиков и эпикурейцев с самого своего зарождения несли, в основном, негативный заряд. Даже сенсуализм эпикурейцев в античности радикально подрывал авторитет разума, выступавшего в их учении в качестве единственного источника ошибок отражения природы в душе человека, низводил разум из цели самоусовершенствования в средство для достижения наслаждения. То, что в свете сегодняшнего дня кажется великим достижением эпикурейцев, в античности выступало как подрыв науки, которая строилась в целях познания природной необходимости. Таким образом, индетерминизм эпикурейцев, усиленный своеобразным преломлением в их учении квалитативизма Аристотеля, разрушал сами основы естествознания того времени и именно за это их учение подвергалось беспощадной критике современниками. Эпикуреизм же из-за явного невежества (или принципиального игнорирования) его сторонниками достижений науки того времени (напр., Земля у эпикурейцев имела форму лепёшки, размеры Солнца и Луны принимались как видимые и т.д.) был мало распространён среди наиболее образованных кругов античного общества, и с упадком философии вообще, потерял всякое значение, кроме функций «мальчика для битья».
Учение стоиков в этом смысле было более сбалансированным, признавая существование в природе логоса, рока. Но оно более чем какое-либо иное натурфилософское учение античности трактовало необходимость как атрибут, принадлежащий исключительно мировой душе, что придавало этой категории сакральный, мистический характер, возвращало, отбрасывало натурфилософию к её мифологическому началу.
Наступал закат античной натурфилософии.
Подводя итог её развитию, можно сказать, что отношения существования развитой античной философии и естествознания тождественны с существованием формы и содержания мышления. Т.е. развитая античная натурфилософия вырастает из так называемых практических наук (в том числе и этики), но не сводится к ним. Организуя эти науки, натурфилософия обогащает их новыми знаниями. В рамках античной натурфилософии рождались естественные науки и разделы наук. В рамках античной натурфилософии можно смело говорить о существовании пифагорейского естествознания, атомистического естествознания, аристотелевского естествознания и т.д.
Глобальный характер натурфилософских положений приводил к выходу того или иного натурфилософского положения за пределы его применимости, искажал истинное положение вещей, вёл к догматизму и, в конечном счёте, тормозил развитие естествознания.
Подобное существование натурфилософии и естествознания полностью отвечает общепринятым взглядам на существование форм и содержания мышления.
Что же до второго по счёту, на этот раз, всеобщего кризиса античной натурфилософии, то необходимо отметить следующее. Тенденции развития разных натурфилософских систем в одну сторону – сторону мистицизма, религиозности (даже эпикурейцы признавали существование богов), должно свидетельствовать о том, что истинные причины деградации как натурфилософии, так и естествознания находятся вне античной науки вообще.
В контексте данной работы я назову одну непосредственную. Могущественная Римская империя именно многочисленностью своих подданных нивелировала личность, индивидуальность человека, подчёркивала его незначимость, бессилие в стремлении что-либо изменить в своей судьбе, что, как раз, и отразилось в сакрализации, мистичности античной философии. Тем самым этика, ставящая вопрос: «Как правильно жить?» - стала ненужной. Более целесообразным для Империи оказалось иметь определённый моральный кодекс поведения представителя великой державы. Поэтому этика как цель и «сердце» натурфилософии, агонизировала, превращаясь в догматический пьедестал морализаторства. Избыток рабов в великой державе решал любые экономические проблемы. Начинало преобладать натуральное хозяйство. Терялся интерес к новому.
Что же до роли натурфилософии в деле упокоения естествознания – вряд ли её можно обвинить в разгроме философских школ, уничтожении Александрийской библиотеки и т.д. Тем не менее, нужно быть объективным, а объективность требует искать зародыш смерти любого феномена в нём самом.
Недостатком древнегреческой натурфилософии является не само использование разума в качестве средства познания, а именно абсолютизация этого средства. Безусловно, без разума не может быть никакого другого средства познания, а тем более, не может быть никакого другого средства обоснования знания. Но разум может производить средства познания, может производить средства обоснования знания не только из себя (метод, логика, гипотеза и т.д.), но и использовать для их производства чувства, ощущения, материальные объекты. Знаменательным в этом смысле есть тот факт, что единственным существенным отличием натурфилософии П. Гассенди от эпикуровской было использование им в качестве аргумента в доказательстве существования атомов ссылки на микроскоп, делавший невидимое видимым.
Было ли виной античной натурфилософии то, что она не развилась до такой степени, чтобы осознать необходимость для обоснования знания использования измерительных приборов, а главное – эксперимента? Хочу подчеркнуть – натурфилософы античности, абсолютизировав разум в качестве средства познания, вообще не считали нужным заниматься эмпирией – т.е. тем, чем, по их мнению, должно заниматься естествознание, и если естествознание этим не занималось – в том нет непосредственной вины натурфилософов. Их вина – в культивировании созерцательности, как способа познания мира. Причём, такое мнение имеет своё оправдание, ибо, вторгаясь в природные процессы с помощью эксперимента, мы, тем самым, зачастую изменяем сами процессы – о чём будет вестись разговор далее.
Итак, суммируя отношения зрелой античной натурфилософии и естествознания, можно также утверждать, что поначалу натурфилософия стимулировала развитие естествознания путём вооружения естествоиспытателей научной логикой, путём систематизации и обобщения природных явлений, путём поиска причин единства мира. Ближе к концу античности натурфилософия выступила тормозом дальнейшего развития естествознания, главным образом, из-за догматизации своего содержания, а также из-за игнорирования возможности не только созерцательного, но и активного, экспериментального познания природы. Сама натурфилософия учением стоиков поставила вопрос о способности разума – единственного источника ошибок - разыскивать истину.
Очевидно, что отношения зрелой античной натурфилософии и естествознания также исторически соответствуют отношениям формы и содержания.

$ 4. Взаимоотношения натурфилософии и естествознания в средние века и во времена Возрождения.
В отличие от античного натурфилософского мировоззрения в средневековье воцаряются представления о природе, как божьем творении. Откровение считается единственным достоверным способом познания истины. Индивидуальное мышление порицается. Но рациональный момент непосредственного бытия человека, в основном, уцелел. Это касается и некоторых научных знаний, прежде всего, математических, астрономических, медицинских. Даже идея о шарообразности Земли возрождалась время от времени вплоть до Каролингского ренессанса IХ в. в учениях Беды Достопочтенного, Эриугены и др.). Не была забыта и логика.
Натурфилософия также не исчезла бесследно. Приобретя сакральный характер, она продолжала свою жизнь в форме постижения мира исходя из библейских истин. Именно в такой форме она существовала в учениях псевдо-Дионисия (пер. пол. УI в.), Эриугены (IХ в.), Амальриха из Бенэ (кон. ХII, нач. ХIII вв.), Давида Динантского и др., в недрах которых зрел пантеизм.
Где-то в ХII в., вслед за эпохой переводов с арабского на латынь многих творений классиков античности, у учёных крепнет мысль о возможности познать божественную истину посредством эмпирического исследования творения Бога – природы. Внимание натурфилософов той эпохи (благодаря проведённым ранее исследованиям арабских натурфилософов) оказалось прикованным к свету по двум причинам. С одной стороны (физической), стало считаться, что «божественный» свет, пронизывая пространство, вещества, наполняя собой мир, суть та первая субстанция, с которой и следует начинать изучение мира. С другой (медицинской) стороны казалось очевидным, что познав, каким образом мы можем наблюдать творения Бога, мы далее сможем рассуждать об истинности наших сенсорных источников познания.
Новым в оптико-геометрической натурфилософии было то, что:
-область «высшего умозрения» закрыта богословием для рационального познания;
- в качестве «первой» субстанции принимаются не умозрительные атомы, не земля, огонь, вода и воздух – весьма сложные объекты, а свет, законы существования которого (в рамках геометрической оптики) просты.
Отсюда проистекает тяга натурфилософов к опытному знанию. Исследования света как метафизической субстанции (Ибн-аль-Хайсам, Гроссетест, Р. Бэкон и др.) позволило облечь его законы распространения в математическую форму. А также: «Использование схем о понятий оптики для объяснения того, как строится изображение в глазе… ставило физиологические и психические факты в зависимость от общих законов физического мира» (29) . Построение натурфилософских систем на основании эмпирических данных о свете ничуть не отличалось от классических античных построений: «Новый способ мышления в естествознании изменял характер трактовки психических явлений. Но однажды утвердившись, этот способ, как… более адекватный природе явлений, уже не мог исчезнуть. Напротив, под его власть подпадала одна область явлений за другой… природа в целом мыслилась в оптико-геометрических понятиях» (30) . Т.е. снова способ мышления о конкретном объекте становится способом мышления о мире, включая человека. Научные факты в оптико-геометрической натурфилософии выстраиваются в систему согласно «Перспективе…» умозрения.
Но впервые в натурфилософии был поставлен вопрос об опытном знании как средстве обоснования умозрения. Благодаря эмпирии натурфилософов возродилась идея ранней греческой натурфилософии объяснять явления естественными причинами, а не божьим проведением. Благодаря научному инвентарю натурфилософы средневековья впервые за столетия вышли за рамки спекуляций стоиков и Аристотеля, в частности, за рамки спекуляции о целесообразно действующей пневме. Благодаря спекуляциям этих натурфилософов впоследствии некоторые психические явления приобрели наименование рефлекса и рефлексии. Это ли – не благотворное влияние оптико-геометрической натурфилософии на естествознание?
Но, как и следует форме естествознания, оптико-геометрическая натурфилософия, стремительно двигаясь к границам адекватного отражения материального мира и, переступая эти границы, становится тормозом для развития естествознания. Она подвергается критике, обнаруживает в себе противоречие, в данном случае, впервые – противоречие между принципом эмпиризма и спекулятивным методом построения картины мира. Свет, несмотря на простоту законов своего распространения, оказался весьма сложным объектом, более того, практически, неуловимым. Рецидив оптической философии (конечно, на качественно новой основе) возникает «аж» на переломе ХУIII – ХIХ вв. в натурфилософии Шеллинга, что даёт мне право утверждать: оптико-геометрическая натурфилософия потерпела своё фиаско только из-за скудости эмпирических данных, которые можно было извлечь из опытов над светом в то время.
Время Ренессанса, в основном, характеризуется пробуждением интереса передовых мыслителей к человеку, что привело к расцвету этики и морализма. В муках рождается понятие индивидуальности. Но и натурфилософские идеи не остаются в стороне. Например, перу одного и того же Лоренцо Валы принадлежат как известные трактаты «Об истинном и ложном благе», «О свободе воли», так и менее известный трактат «Перекапывание всей диалектики вместе с основаниями всеобщей философии».
Натурфилософия возрождается и в пантеизме Н. Кузанского. Причём, опять же очевидно, что его натурфилософские идеи совпадения противоположностей, абсолютного максимума и т.д. обосновываются геометрическими знаниями, но совершенно к ним не сводятся. Это в очередной раз, опять же, даёт возможность говорить не о прямой экстраполяции математических знаний на иные области естествознания, а о распространении способа мышления, основанного на математике, в иные научные и богословские области.
В отличие от натурфилософов оптико-геометрического направления Н. Кузанский не только обосновывает необходимость опытного знания, но уделяет особое внимание счёту, взвешиванию и измерению как средствам познания. Причём, весы в его учении можно рассматривать как символ адверсии мышления на материальные средства познания, благодаря которым «опыт» в дальнейшем приобретает возможность перерасти в эксперимент.

$ 5. Отношения натурфилософии и естествознания в Новое время.
Настоящее бурное развитие натурфилософия переживает в период перехода от феодализма к капитализму, в период (и это должно выглядеть странным для противника натурфилософии) оголтелой критики аристотелевской метафизики и безудержного стремления научной братии к эмпиризму, к «голым фактам». «Рысьи глаза» выискивали, казалось, малейшие признаки «теорий химер или мнимых сущностей».
Откуда же такой всплеск натурфилософских учений? Во-первых, не надо забывать, что «отцом» опытного естествознания был Ф. Бэкон, не только обосновавший новый способ познания (изучать мир не в аспекте взаимодействия человек-вещь, а сталкивая вещь с вещью), но и утверждавший возможность существования «очищенной» метафизики на основании новой индукции. Нельзя забывать также, что критика греческой натурфилософии основывалась, в основном, на идеях, как ни странно, содержащихся в самой античной философии. Замечание Л. Фейербаха о Ф. Бэконе: «Ибо даже тем, что он говорит против неё (греческой науки), он обязан ей, тому духу, из которого возникла греческая философия» (31) ,- можно отнести не только ко всем строителям новой философии, но и к естествоиспытателям. Французский учёный Э. де Клав, например, в 1633 г. писал, что он хочет «с щитом великого Платона и старой шпагой Эмпедокла» загнать перипатетиков в тупик (32) .
Кроме того, эмпиризм сам по себе разделял естествознание на множество отдельных областей со своими конкретными предметами исследований, неумеренно дробился. Поскольку же природа даже в общем виде остаётся природой, то вполне резонно следовал вывод о необходимости её изучения в целостном виде какой-то наукой. Так почему бы этой наукой не быть «очищенной от вздора» натурфилософии?
И в Новое время традиционным средством для построения натурфилософии служит математика. Так, например, Асмус В.Ф. о становлении натурфилософии Р. Декарта писал: «Сравнительное изучение логической структуры алгебры и геометрии привело Декарта к открытию общего математического метода или Универсальной Науки… Но и на этой ступени он не остановился… он пришёл к мысли, что все объекты достоверного знания образуют единую логическую систему, в которой каждое отдельное звено усматривается в своей истинности благодаря другому звену… и т.д…. вся же цепь истин получает основание от такого положения, которое достоверно само по себе… и в силу этого может стать… основанием для всего ряда… обобщённый до такой степени метод Декарта уже не мог оставаться тождественным математическому методу» (33) . Да и вся математика к тому времени преображалась, превращаясь из метода интерпретации вещественного мира в количественную оценку его явлений и связей – начиная от задачи определения центров тяжестей вещей, кончая математическими выкладками Галилея. Поэтому неудивительно, что у Декарта содержание математики выступило лишь в качестве метода построения механической натурфилософии, в которой содержание механических знаний упорядочивалось в теоретическую систему и проецировалось в качестве таковой на всё естествознание. Механицизм физики стал тождественным механицизму мировоззрения. Но в своём тождественном шествии по полям знаний механистическая натурфилософия закрепостила умы естествоиспытателей, наложила на творческие дерзания учёных путы механистического видения мира, редуцируя сложность биологических, психических и пр. процессов к законам механики, выступавшим символом нового научного мировоззрения. Однако, уже во времена Канта абсолютизм ньютоновской физики оказался подорванным её беспомощностью в объяснении феноменов не только живой природы, не только химии, но и электричества, изучавшегося в рамках самой физики. Такое положение дел заставляло философов обратить внимание на способности человека к познанию. Молодой Шеллинг видит развитие фихтевского наукоучения в создании предыстории самосознания – в новой натурфилософии. Беря за изначальное принцип тождества субъект-объекта, Шеллинг упорядочивает современное естествознание так, что оно предстаёт перед читателем не только в качестве «динамической» науки о развитии посредством разрешения противоречий субъект-объекта в ряде потенций. Главное – в его учении преодолевается принципиальный механицизм мышления, царящего в то время в науке. Проблема нередуцируемости живого мира к миру механики в натурфилософском мышлении Шеллинга приобрела форму противопоставления неорганической и органической материй друг другу. Тем самым, неорганическая природа получила возможность в теоретическом умозрении развиваться к органической. За 60 лет до Дарвина, за 10 лет до Ламарка Шеллинг выдвигает идею развития всех живых существ из одной и той же организации. За четверть века до Велера он умозрением наносит удар по витализму. За 20 лет до Эрстеда он умозрительно обосновывает связь между электричеством и магнетизмом. За сто с лишним лет до Л. Де Бройля он показывает возможность мыслить свет как частицу-волну одновременно. Именно поэтому его учение будит воображение естествоиспытателей. Именно поэтому натурфилософия Шеллинга вернула естествоиспытателям интерес к натурфилософии вообще. Но этот интерес был недолгим.
Последней крупной натурфилософской системой принято считать «Философию природы» Гегеля, особенностью которой является идея панлогизма, что в отношении к естествознанию выразилось в чисто спекулятивном методе упорядочивания знаний о мире. Содержанием данной натурфилософии явились знания о мышлении, логике, перенесении в абсолютизированном виде на знания о природе. При этом, ради идеи логики, Гегелем безжалостно игнорировались и коверкались естественнонаучные знания, что не могло не оттолкнуть естествоиспытателей от натурфилософии вообще.
Делаю вывод:
- из факта зарождения натурфилософии и естествознания по одной и той же причине – росту индивидуального сознания;
-из факта однотипности первых натурфилософских и есественнонаучных доказательств;
-из факта тождественности представлений натурфилософов отношений натурфилософии и естествознания с современными представлениями об отношениях форм и содержания мышления;
-наконец, из факта совпадения характера реальных взаимоотношений натурфилософии и естествознания в истории науки с характером взаимоотношений категорий формы и содержания в современных философских системах,-
следует признать, что НАТУРФИЛОСОФИЯ ЯВЛЯЕТСЯ ИСТОРИЧЕСКИ ИЗМЕНЯЮЩЕЙСЯ ФОРМОЙ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ.
Я уделил столько внимания данному положению потому, что, признав его подлинность, можно априорно утверждать непременность фактического существования натурфилософии, если установлен факт существования естествознания, чему свидетельство – факт непрерывного существования натурфилософии в течение всего времени существования естествознания. Но подобной экстраполяции истории на настоящее и будущее, естественно, недостаточно для доказательства необходимости существования натурфилософии в наши дни. Для полноты доказательства нужно опровергнуть аргументы противников натурфилософии, нужно показать, что она существует фактически в настоящем времени, предложить новую её форму и т.д.

13.Кураев В.И. Диалектика содержательного и формального в научном познании. М., 1977. С. 136, 138, 139.
14.Раджабов У.А. Динамика естественнонаучного знания. М., 1982. С. 83, 84.
15.Философский словарь. А-Я// Под ред. И.Т. Фролова. М., 1987. С.435.
16.Шеллинг Ф. Соч. Т.2. М., 1989. С. 13.
17.Бэкон Ф. Новый органон.// Антология мировой философии. Т.2. М., 1971. С. 217.
18.Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Т.2. М., 1975. С. 14.
19. Гартман Н. Старая и новая онтология.// Историко-философский ежегодник. 1988. М., С. 322.
20. Бычко И.В. В лабиринтах свободы. М., 1976. С. 31 – 32.
21. Андреев И.Л. Происхождение человека и общества. М., 1988. С. 165 – 166.
22. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.3. С. 24.
23. Шеллинг Ф. Соч. в 2т. Т.2. М., 1989. С. 214.
24. Лосев А.Ф. Философия, мифология, культура. М., 1991. С. 25.
25. Горан В.П. Древнегреческая мифологема судьбы. Новосиб., 1990. С. 272.
26. Павленко Ю.В. Раннеклассовые общества. Киев. 1989. С. 142.
27. Семененко И.И. Афоризмы Конфуция. М., 1987. С. 28 – 29.
28. Надточаев А.С. Философия и наука в эпоху античности. М., 1990. С. 47.
29. Ярошевский М.Г. История психологии. М., 1985. С. 107.
30. Ярошевский М.Г. Там же. С. 107, 101.
31. Фейербах Л. История философии. Т.1. М., 1974. С.99.
32. цит. по Зубов В.П. Развитие атомистических представлений до начала ХIХ в. М., 1965. С. 182.
33. Асмус В.Ф. Избр. филос. труды. Т.2. М., 1971. С. 12 – 13.

@темы: Натурфилософия как рефлексия естествознания

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Философия

главная